 Когда стало известно, что и у него рак, все мы сначала будто застыли в шоке: „Не может быть. Не должно так быть!“ Потом все вместе объединились в надежде: „Ну, он-то обязан выжить. Он переборет. Победит...“. Не переборол... Хотя боролся отчаянно.
О, счастливчик!А ведь раньше казалось, уж если кто на этой земле и „счастливчик“ — так это Олег Янковский. Ну не могло человеку просто так отчаянно везти — год за годом, ситуация за ситуацией...
„Так не бывает, — говорил сам о себе Янковский. — Чтобы парень из Тьмутаракани, из бедной семьи, из провинциального театра вдруг стал звездой экрана, попал в лучший театр Москвы... Мне просто очень повезло“.
Он-то сначала и не понимал, какое это везение — быть отпрыском дворянского рода. Это тогда казалось — клеймо на всю жизнь: отец, штабс-капитан лейб-гвардии, репрессирован, все дворянские грамоты мать сожгла, и какой толк от множества языков, которыми в семье владели все, если живут они впроголодь, ходят в обносках и впятером ютятся на 14 метрах.
Знал бы он, что однажды о нем скажут: „Янковский — единственный актер, которому не нужно учиться носить фрак“. Что именно за этот не вытравленный никакой советской властью аристократизм его и полюбит экран.
Идем дальше. Саратовский театр. Роли „Кушать подано“. Перспективы никакой. И почему на гастролях во Львове он зашел пообедать именно в тот ресторан, где трапезничал Владимир Басов, утомленный поисками актера на роль Генриха Шварцкопфа в фильме „Щит и меч“? Не затем ли, чтобы жена Басова Валентина Титова, заметив его, кивнула: „Глянь — типичный арийский юноша!“.
Только вошедшая в азарт судьба продолжала выкидывать финт за финтом.
Съемки фильма „Гонщики“. Жуткая авария: машина с Янковским перевернулась, операторов выбросило на дорогу, на Янковском сгорела кожаная куртка... он — без единой царапины.
В результате снимавшийся в „Гонщиках“ Евгений Леонов был так поражен, что по возвращении в Москву просто „достал“ слухами о саратовском актере главрежа „Ленкома“ Марка Захарова. Тот купил билет и поехал в Саратов — поглядеть на „того самого Янковского“. Так начался его роман с театром, который стал ему ближе родного дома.
Мюнхгаузеном мог и не статьНе будь этой связи с Захаровым, не было бы его лучших ролей — Волшебника в „Обыкновенном чуде“, Дракона в „Убить дракона“, Мюнхгаузена...
Правда, Григорий Горин сперва был категорически против Мюнхгаузена-Янковского: Олег Иванович, мол — прямой, жесткий, волевой — какой из него чудак? „И тут началась работа, — вспоминал Горин. — Он буквально на глазах стал меняться — появился умный, ироничный, тонкий человек. Какая была бы ошибка, возьми мы другого актера!“.
В 80-х вообще начался „бум Янковского“. Его, такого многогранного, „воплотившего образ современника“, „летающего во сне и наяву“, буквально разрывали на части — он снимался в трех, четырех, шести фильмах в год, о чем впоследствии жалел, а тогда жутко боялся что-то упустить, сойти с дистанции, потому и включил свою любимую „четвертую скорость“. Которую до последних дней так и не выключил...
Что же случилось с его „счастливостью“? Заснула? Устала? Нам этого уже не понять.
Но, по иронии судьбы, перед самым его уходом на 62-м Каннском фестивале восторженно оценили работу Янковского в картине Павла Лунгина „Царь“. А в Москве накануне его смерти открылась ретроспектива его фильмов „Тот Самый Янковский“. Он уходил под аплодисменты...
|
